Неточные совпадения
И те и другие считали его гордецом; и те и другие его уважали за его отличные, аристократические манеры, за слухи о его победах; за то, что он прекрасно одевался и всегда останавливался
в лучшем номере лучшей гостиницы; за то, что он вообще хорошо обедал, а однажды даже пообедал с Веллингтоном [Веллингтон Артур Уэлсли (1769–1852) — английский полководец и государственный деятель;
в 1815
году при содействии прусской армии одержал победу над Наполеоном при Ватерлоо.] у Людовика-Филиппа; [Людовик-Филипп, Луи-Филипп — французский король (1830–1848); февральская
революция 1848
года заставила Людовика-Филиппа отречься от престола и бежать
в Англию, где он и умер.] за то, что он всюду возил с собою настоящий серебряный несессер и походную ванну; за то, что от него пахло какими-то необыкновенными, удивительно «благородными» духами; за то, что он мастерски играл
в вист и всегда проигрывал; наконец, его уважали также за его безукоризненную честность.
Самгин пристально смотрел на ряды лысых, черноволосых, седых голов, сверху головы казались несоразмерно большими сравнительно с туловищами, влепленными
в кресла. Механически думалось, что прадеды и деды этих головастиков сделали «Великую
революцию», создали Наполеона. Вспоминалось прочитанное о 30-м, 48-м, 70-м
годах в этой стране.
— Ведьма, на пятой минуте знакомства, строго спросила меня: «Что не делаете
революцию, чего ждете?» И похвасталась, что муж у нее только
в прошлом
году вернулся из ссылки за седьмой
год, прожил дома четыре месяца и скончался
в одночасье, хоронила его большая тысяча рабочего народа.
— Я всего второй
год здесь, жила
в Кишиневе, это тоже ужасно, Кишинев. Но здесь… Трудно привыкнуть. Такая противная, злая река. И всем хочется
революции.
Бывал у дяди Хрисанфа краснолысый, краснолицый профессор, автор программной статьи, написанной им
лет десять тому назад;
в статье этой он доказывал, что
революция в России неосуществима, что нужно постепенное слияние всех оппозиционных сил страны
в одну партию реформ, партия эта должна постепенно добиться от царя созыва земского собора.
— Спасибо, голубчик! Ситуация, черт ее возьми, а? И при этом мой полк принимал весьма деятельное участие
в борьбе с
революцией пятого
года — понимаете?
Улавливая отдельные слова и фразы, Клим понял, что знакомство с русским всегда доставляло доктору большое удовольствие; что
в 903
году доктор был
в Одессе, — прекрасный, почти европейский город, и очень печально, что
революция уничтожила его.
В продолжение своей карьеры он перебывал
в связях со многими либеральнейшими людьми своей эпохи, и
в России и за границей, знавал лично и Прудона и Бакунина и особенно любил вспоминать и рассказывать, уже под концом своих странствий, о трех днях февральской парижской
революции сорок восьмого
года, намекая, что чуть ли и сам он не был
в ней участником на баррикадах.
Но особенно любил Пахотин уноситься воспоминаниями
в Париж, когда
в четырнадцатом
году русские явились великодушными победителями, перещеголявшими любезностью тогдашних французов, уже попорченных
в этом отношении
революцией, и превосходившими безумным мотовством широкую щедрость англичан.
В истории знала только двенадцатый
год, потому что mon oncle, prince Serge, [мой дядя, князь Серж (фр.).] служил
в то время и делал кампанию, он рассказывал часто о нем; помнила, что была Екатерина Вторая, еще
революция, от которой бежал monsieur de Querney, [господин де Керни (фр.).] а остальное все… там эти войны, греческие, римские, что-то про Фридриха Великого — все это у меня путалось.
Наконец, 12 ноября 1922
года в обновленных залах бывшего Английского клуба открывается торжественно выставка «Красная Москва», начало Музея
Революции. Это — первая выставка, начало революционного Музея
в бывшем «храме праздности».
У Григорьева была большая прекрасная библиотека, составленная им исключительно на Сухаревке. Сын его, будучи студентом, участвовал
в революции.
В 1905
году он был расстрелян царскими войсками. Тело его нашли на дворе Пресненской части,
в груде трупов. Отец не пережил этого и умер. Надо сказать, что и ранее Григорьев считался неблагонадежным и иногда открыто воевал с полицией и ненавидел сыщиков…
В 1839
году умер Свиньин, и его обширная усадьба и барские палаты перешли к купцам Расторгуевым, владевшим ими вплоть до Октябрьской
революции.
Революция смела тюрьму, гауптвахту, морг, участок и перевела
в другое место Тверскую пожарную команду, успевшую отпраздновать
в 1923
году столетие своего существования под этой каланчой.
Рядом с Екатерининской больницей стоял прекрасный старинный особняк. До самой Октябрьской
революции он принадлежал князю Волконскому, к которому перешел еще
в пятидесятых
годах от князя Мещерского.
На другой день и далее, многие
годы, до самой
революции, магазин был полон покупателей, а тротуары — безденежных, а то и совсем голодных любопытных, заглядывавших
в окна.
То же самое произошло и с домом Троекурова. Род Троекуровых вымер
в первой половине XVIII века, и дом перешел к дворянам Соковниным, потом к Салтыковым, затем к Юрьевым, и, наконец,
в 1817
году был куплен «Московским мещанским обществом», которое поступило с ним чисто по-мещански: сдало его под гостиницу «Лондон», которая вскоре превратилась
в грязнейший извозчичий трактир, до самой
революции служивший притоном шулеров, налетчиков, барышников и всякого уголовного люда.
В 1923–1924
годах на месте, где были «Мясницкие» меблированные комнаты, выстроены торговые помещения. Под ними оказались глубоченные подвалы со сводами и какими-то столбами, напоминавшие соседние тюрьмы «Тайного приказа», к которому, вероятно, принадлежали они. Теперь их засыпали, но до
революции они были утилизированы торговцем Чичкиным для склада молочных продуктов.
Этому последнему каракозовцу немного не удалось дожить до каракозовской выставки
в Музее
Революции в 1926
году.
Выстроил его
в 1782
году, по проекту знаменитого архитектора Казакова, граф Чернышев, московский генерал-губернатор, и с той поры дом этот вплоть до
революции был бессменно генерал-губернаторским домом.
В эту эпоху перманентной
революции Европа, по-видимому, вступила уже с 1789
года.
Пришла
революция 1848
года и увлекла меня
в свой круговорот, прежде чем я что-нибудь сделал для спасения моего состояния.
Года полтора после того, как это было написано, Прудон издал свое большое сочинение «О справедливости
в церкви и
в революции».
К тому же правительство Бонапарта превосходно поставлено, чтоб пользоваться доносчиками всех партий. Оно представляет
революцию и реакцию, войну и мир, 89
год и католицизм, падение Бурбонов и 41/2 %. Ему служит и Фаллу-иезуит, и Бильо-социалист, и Ларошжаклен-легитимист, и бездна людей, облагодетельствованных Людовиком-Филиппом. Растленное всех партий и оттенков естественно стекает и бродит
в тюльерийском дворце.
Затем разговор переменился. Февральская
революция и 1848
год вышли из могилы и снова стали передо мной
в том же образе тогдашнего трибуна, с несколькими морщинами и сединами больше. Тот же слог, те же мысли, те же обороты, а главное — та же надежда.
Старый мир, осмеянный Вольтером, подшибленный
революцией, но закрепленный, перешитый и упроченный мещанством для своего обихода, этого еще не испытал. Он хотел судить отщепенцев на основании своего тайно соглашенного лицемерия, а люди эти обличили его. Их обвиняли
в отступничестве от христианства, а они указали над головой судьи завешенную икону после
революции 1830
года. Их обвиняли
в оправдании чувственности, а они спросили у судьи, целомудренно ли он живет?
— Заметьте, — добавил я, — что
в Стансфильде тори и их сообщники преследуют не только
революцию, которую они смешивают с Маццини, не только министерство Палмерстона, но, сверх того, человека, своим личным достоинством, своим трудом, умом достигнувшего
в довольно молодых
летах места лорда
в адмиралтействе, человека без рода и связей
в аристократии.
От Гарибальди я отправился к Ледрю-Роллену.
В последние два
года я его не видал. Не потому, чтоб между нами были какие-нибудь счеты, но потому, что между нами мало было общего. К тому же лондонская жизнь, и
в особенности
в его предместьях, разводит людей как-то незаметно. Он держал себя
в последнее время одиноко и тихо, хотя и верил с тем же ожесточением, с которым верил 14 июня 1849
в близкую
революцию во Франции. Я не верил
в нее почти так же долго и тоже оставался при моем неверии.
Летом 17
года,
в стихии
революции,
в Москве происходили церковные собрания, подготовлявшие епархиальный съезд и собор.
Годы, проведенные
в советской России,
в стихии коммунистической
революции, давали мне чувство наибольшей остроты и напряженности жизни, наибольших контрастов.
В статье, написанной
в 1907
году и вошедшей
в мою книгу «Духовный кризис интеллигенции», я довольно точно предсказал, что, когда
в России настанет час настоящей
революции, то победят большевики.
Через несколько номеров журнала оказалось, что
в таком эклектическом виде «Новый путь» дальше существовать не может, и был создан новый журнал «Вопросы жизни», просуществовавший всего один
год в трудных условиях начинающейся
революции.
Герцен был разочарован
в Западе после
революции 48
года, он оттолкнулся от мещанства Запада.
В наступающем
году начнется страшная мировая война, Россия потерпит поражение и будет обрезана
в своей территории, после этого будет
революция.
В последний
год перед
революцией в Москве происходили закрытые общественные собрания.
Поразительно, что на Соборе 17-го
года, который стал возможен только благодаря
революции, не обнаружилось никакого интереса к религиозным проблемам, мучившим русскую мысль XIX и начала XX
в.
В это же время Герцен, разочаровавшийся
в революции 48-го
года, писал, что началось разложение Европы.
Не нашел я
в Мадриде за время, которое я провел
в нем, ни одного туриста или случайно попавшего туда русского. Никто там не жил, кроме посольских, да и посольства-то не было как следует. Русское правительство после
революции, изгнавшей Изабеллу
в 1868
году, прервало правильные сношения с временным правительством Испании и держало там только"поверенного
в делах". Это был г. Калошин, и он представлял собою единственного россиянина, за исключением духовенства — священника и псаломщика.
Тем и завершилось мое знакомство с нелегальным Лондоном, и я точно не знаю, какую роль столица Великобритании играла для русской эмиграции
в самые последние
годы, вплоть до нашей
революции.
Рассказы и воспоминания Рикура сами по себе представляли для меня крупный интерес.
В революции 1848
года он очутился
в рядах самых ярых поборников не только политических, но и социальных реформ. Недаром он посещал даже лекции Фурье.
Не нужно забывать и того, что на таких театрах, как"Porte St.Martin"и"Ambigu", развился и исторический театр с эпохи
В.Гюго и А.Дюма-отца. Все эти исторические представления — конечно, невысокого образца
в художественном смысле; но они давали бойкие и яркие картины крупнейших моментов новой французской истории.
В скольких пьесах Дюма-отца и его сверстников (вплоть до конца 60-х
годов) великая
революция являлась главной всепоглощающей темой.
Всего поразительнее было то, что это была, хотя и упраздненная, но все-таки церковь, с алтарями. И на главном алтаре жены и дочери рабочих преспокойно себе сидели, спустив ноги, как со стола, и
в антракты весело болтали. Никак уже нельзя было подумать, что мы
в стране, где клерикальный гнет и после Сентябрьской
революции 1868
года продолжал еще чувствоваться всюду. Объяснялось оно тем, что рабочие, сбежавшиеся на эту сходку, принадлежали к республиканской партии и тогда уже были настроены антиклерикально.
Рикур был крупный тип француза, сложившегося к эпохе Февральской
революции. Он начал свою карьеру специальностью живописца, был знаком с разными реформаторами 40-х
годов (
в том числе и с Фурье), выработал себе весьма радикальное credo, особенно
в направлении антиклерикальных идей. Актером он никогда не бывал, а сделался прекрасным чтецом и декламатором реального направления, врагом всей той рутины, которая, по его мнению, царила и
в «Comedie Francaise», и
в Консерватории.
Теперь это сделалось банально. А надо было
в 40-х
годах состоять русским"интеллигентом", как Герцен, Огарев, Тургенев и их друзья, чтобы восчувствовать, что такое значило: иметь
в кармане заграничный паспорт. Герцен после своих мытарств не помнил себя от радости. Но он все-таки поехал без твердого намерения сделаться изгнанником, скоротать свой век на чужбине. Так вышло, и должно было выйти, особенно после февральской
революции, которая так напугала и озлобила николаевский режим.
Поляки начали эмигрировать
в Париж после восстания 1863
года. Да и прежде, после
революции 1831
года, они удалялись сюда же. Здесь,
в отеле"Ламбер", жил при нас и их"круль", то есть князь Чарторыйский. У них был
в Париже особый патриотический фонд, и правительство Наполеона III давало им субсидию. Существовал уже и их"Коллегий св. Станислава".
В школе старика Рикура я слышал самую высшую"читку"(как у нас говорят актеры) и знакомился по его интересным, живым рассказам со всей историей парижских театров, по меньшей мере с эпохи июльской
революции, то есть за целых тридцать пять
лет.
В газетной прессе действовали не одни клевреты 2 декабря, не одни Кассаньяки. Полегоньку поднимали голову и сторонники конституционного либерализма, и люди с идеалами
революции 1848
года. Но даже и более ловкие, чем убежденные журналисты, вроде Эмиля Жирардена, вели также либерально-оппозиционную игру.
Я им переделал эту докладную записку и написал текст по-немецки с русским переводом. И когда мы
в другой раз разговорились с Алимпием"по душе", он мне много рассказывал про Москву, про писателя П.И.Мельникова, который хотел его"привесть"и представить по начальству, про то, как он возил Меттерниху бочонок с золотом за то, чтобы тот представил их дело
в благоприятном свете императору, тому, что отказался от престола
в революцию 1848
года.
Литтре, при научно-философском свободомыслии, не был равнодушен к общественным и политическим вопросам.
В нем сидел даже немножко инсургент
революции 1848
года, когда он с ружьем участвовал
в схватке с войсками и муниципальной стражей.
В физике за последние тридцать
лет произошла
революция, радикально изменившая ее основы.